Сюжет о сотворении человека в русской литературе ХХ века: жанровые трансформации

Русская литература всегда была тесно связана с культурами и литературами других стран и народов, во взаимодействии с которыми рождались новые образы, происходило развитие уже сформировавшихся в традиции сюжетов, как литературных, так и мифологических. Обращаясь к топосам мировой литературы, русские писатели выделяли наиболее актуальные для своего времени образы и сюжеты и, развивая в соответствии со своими творческими установками и взглядами, наполняли их совершенно новым содержанием, развивая в мифе (или в образе) ранее не востребованные смыслы.

Для культуры ХХ века чрезвычайно актуальным и востребованным стал миф о сотворении человека, который зародившись в культуре предшествовавшего столетия, в начале века был наполнен не социально-политическим, а философским содержанием. В мировой художественной культуре существует несколько самостоятельных вариаций мифа о сотворении человека, восходящие к различным источникам: сотворение человека Богом – библейская традиция; связанный с ней и существовавший в еврейском фольклоре, а затем перешедший в культуру нового времени сюжет о сотворении глиняного великана, голема; мечта человека о выполняющем его повеления живом существе, предопределила появление историй о деревянных людях и роботах.

Антропологические мифы многих народов включают сюжет о сотворении человека из глины или из земли. Они предшествовали библейской традиции. Согласно первому, народному, библейскому сказанию, первый человек, Адам (евр. “человек”), был сотворен Богом, творцом из «праха земного» и «дыхания жизни», чем объясняется двоякая природа человека. С одной стороны, его плоть создана из праха, отсюда «праховость», «рукотворность» прародителя рода человеческого, а значит и всех людей; с другой стороны, его душа была сотворена из дыхания Бога и потому природа его божественная, что дает возможность человеку об- ращаться к своему Создателю за помощью, а также давать имена. По жреческому преданию Адам и все мироздание сотворены силой «слова божьего» из ничего и имена дает Бог, но че- ловек богопододен. С сотворением человека тесно связан сюжет о грехопадении или первородном грехе, в результате которого была искажена человеческая, богоподобная, натура. Сотворение Адама из глины, а также его безжизненное и бездыханное пребывание, когда он получает откровение, а также его огромный рост стали основой другого сюжета: сотворение и оживление в результате магического обряда глиняного великана, сюжета наиболее востребованного в культуре нового времени и в европейской романтической литературе. Скорее всего именно изображение голема романтиками (А. фон Арним «Изабелла Египетская», Э.Т.А. Гофман «Тайны») могло повлиять на развитие идеи об изобретаемом, изготовляемом мастером из дерева, железа человеке и его одушевлении. Не случайно основ- ная задача выструганного из полена столяром Джепетто Пиноккио, героя сказки Карло Коллоди, стать настоящим мальчиком.

Все представленные выше модели были востребованы в различные эпохи, однако в русской литературе 1900-1930-х гг. были разработаны все варианты мифа о сотворении человека. Одним из первых образ Адама и связанный с ним сюжет о грехопадении и изгнании из рая использовал В. Брюсов в стихотворении 1902 г. «К самому себе». «Я иду. Спотыкаясь и падая ниц, / Я иду. Я не знаю, достигну ль до тайных границ…/ Иль уйду, соблазненный, как первый в раю, / В говорящий и манящий сад, / но одно – навсегда, но одно – сознаю: / Не идти мне назад». Лирический герой перевоплощается в библейский образ, сравнивается с прародителем человеческого рода, однако он не ощущает ответственности перед человечеством и не чувствует связи с ним, он одинок в этом мире. Другое понимание себя и своей роли не только в искусстве, но и в универсуме отличает от символистов акмеистов. «На смену символизма идет новое направление, как бы оно ни называлось, акмеизм ли (от слова αχμυ – высшая степень чего-либо, цвет, цветущая пора), или адамизм (мужественно твердый и ясный взгляд на жизнь), — во всяком случае, требующее большого равновесия сил и более точного знания отношений между субъектом и объектом, чем то было в символизме». В своей статье «Наследие символизма и акмеизм» лидер акмеистов (или адамистов) Н. Гумилев писал и об «отце», символизме, и о том новом самоощущении, которое характеризует акмеизм: «Но, ощущая себя явлениями среди явлений, мы становимся причастны живому ритму. Принимаем все воздействия на нас и, в свою очередь воздействуем сами». Долг и воля этого поколения поэтов в том, чтобы «ежечасно угадывать то, чем будет следующий час дня, для нашего дела, для всего мира, и торопить его приближение». Эта задача, по его мысли, стала возможна потому, что «человек почувствовал себя достойным» Бога. Таким образом, акмеисты подобны Адаму, получившему откровение о судьбах всех потомков, и наследуют его божественную природу.

Обращение к библейскому преданию у символистов и акмеистов имело философско- эстетическое обоснование, иными мотивами руководствовались писатели 1920-х гг., используя в своих рассказах образ голема. Наиболее показательным в этом отношении являются рассказы В. Каверина. В требовании В. Шкловского «остранения» быта Каверин видел фантастику: «…в литературе быт непременно должен оборачиваться своею “острой стороной”, то есть теми чертами, которые граничат с фантастикой». В создании сюжетной прозы ориентирами для него была западная литература и, прежде всего, Гофман, отсюда немецкая топонимика его рассказов и образы, традиционные для европейской романтической литературы.

Рассказы Каверина первого сборника «Мастера и подмастерья» объединены одной те- мой — мастерство в искусстве. Основной прием, который использует писатель, – авторская игра, обнажение литературных приемов, поэтому использование образа голема (и другие мотивы и образы) выполняют сугубо техническую роль: художественная реальность и мир автора пересекаются, взаимодействуют, но, как «правоверный формалист», Каверин поглощен самим «процессом построения творческого вымысла» (Новикова О., Новиков В.). Так, например, герой рассказа «Пятый странник», схоласт Освальд Швериндох отправляется в путь с выдуманным им гомункулюсом в кармане. Он хочет оживить его. Другой герой, Шарлатан Гансвурст, ищет «нечто необычайное и в высшей степени благородное» — усыпанный драгоценными камнями золотой ослиный помет. Путешествуя, он встречает ищущего «самого себя» сына стекольщика Курта, который рассказывает о своем учителе докторе Иоганне Фаусте и его поисках философского камня. Пятый странник — это сам автор, который, как и его герои, находится в поиске своего сюжета и стиля. Он опускает занавес, и все герои-куклы исчезают в его сундуке.

Споры Серапионов о ремесленниках и творцах в искусстве продолжил рассказ «Столя- ры» (1922). Его действие разворачивается в Пскове. С помощью ученого Карла Фридриховича Шлиппенбаха столяр Ефим Перегной создает из дубового обрубка сына Сергея. «Вы этому учены, — просит он немца, — а у меня на мозги и кишки ни топор, ни нож не берет». Шлиппенбах наделяет Сергея «настоящей немецкой головой», и вскоре сын Ефима в совершенстве овладевает столярным ремеслом. Услышав о чудесном рубанке, который дереву «придает чрезвычайную гладкость», Сергей отправляется на его поиски. Сергей — фан- тастическое существо, но наделенное не фантастическими способностями, а телом, и, как обычные люди, обладает сложной психической и душевной организацией. Чудесное, таким образом, переводится в область психологического, граница между миром вымышленным и реальным стирается. Идея создания деревянного человечка связана, без сомнения, с популярной сказкой Карло Коллоди, которая выходила в «Газете для детей» (“Giornaleperibambini”) с 1881 по 1883 гг. (отдельное издание — 1883 г., Флоренция). В России в начале века вышло огромное количество переводов «Приключения Пиноккио. История одной марионетки» (“LeavventurediPinocchio. Storiadiunburattino”): 1906 г. — журнал «Задушевное слово» перевод Камила Данини; 1908 г. — переработка перевода С.И. Ярославцева под названием «Пиноккио. Приключения деревянного мальчика»; 1908 г. — «Приключения паяца»; 1913 г. -«Приключения Фисташки». «Разница в заглавиях, – как объяснял в рецензии на сказку Толстого Н. Константинов, – происходила прежде всего из коммерческих соображений: каждый издатель хотел торговать своим “товаром”» (Детская литература. 1936. № 12. С. 2). Следующий пере- вод был выполнен Ниной Петровской (литературная обработка Алексея Толстого) и вышел в Берлине в 1924 г. Его использовал А.Толстой для создания самостоятельного произведения, сказочной повести «Золотой ключик, или Приключения Буратино», которая оказала большое влияние на развитие жанра сказочной повести и становление детской советской литературы. Несмотря на очевидные отголоски литературной ситуации серебряного века в тексте Толсто- го, советская критика восприняла его в отрыве от предшествующей литературной традиции. Публикация в «Пионерской правде» «Золотого ключика» Толстого предшествовала дискус- сии о детской литературе 1936 г. и показала, таким образом, основное направление создания литературы для детей, послужила образцом для подражания. Все то, о чем говорили на совещании, посвященном детской литературе, писатели и чиновники уже было реализовано Толстым при создании «Золотого ключика»: «взрослый» писатель на основе известного мировой сюжета создал оригинальное произведение для детей, которое вышло с иллюстрация- ми лучших художников. Однако советская критика не удержалась от сравнения сказки Толстого с «Приключениями Пиноккио» К. Коллоди. Причиной тому было не только предисловие автора, в котором он прямо указывал на литературный источник, но и очевидные реминисценции. Выявлению сходства и различий двух сказок были посвящены статьи критиков А. Александрова, Н. Константинова, В. Шкловского и других, которые характеризовали произведение Толстого как «сказочная повесть» и «новая советская сказка».

Таким образом, русская литература ХХ века в кризисной ситуации смены парадигмы мышления обратилась к идее создания человека и, известную в различных традициях (библейской, романтической, литературной) модель, реализовала в соответствии с философскими (начало века) и идеологическими (1930-е гг.) воззрениями эпохи. При этом различные вариации мифа о сотворении человека были разработаны в различных жанрах, наиболее характерных для каждого периода развития литературы: лирика и литературные манифесты (серебряный век), рассказ (1920-е гг.) и сказочная повесть (1930-е гг.).

Акимова А.С.,
кандидат филологических наук,
старший научный сотрудник,
Институт мировой литературы им. А.М. Горького РАН,

comments powered by HyperComments