Католический контекст: ответ Церкви на нацизм

Дональд Дитрих, Бостонский колледж

1

Католическая Церковь – учреждение, стремящееся держать свою собственную планку нравственной вменяемости. То, что Церковь не смогла этого сделать при нашествии нацизма, стало, и продолжает оставаться, серьезной проблемой для ее жизни и служения сегодня.

Обычно предлагают ряд основных объяснений. Указывают, и правомерно, что нацистский режим представлял собой террористическую диктатуру. Как таковая, она не придерживалась никаких ограничений при репрессиях против тех, кого она считала врагами. Уже с начала 1933 года существовала угроза попасть в концлагерь, которая, как хороший катализатор, вызывала повсеместный страх и чувство предосторожности. Этого было достаточно, чтобы удерживать большинство людей от сколько-нибудь значимой борьбы с режимом. Зловещая репутация Гестапо только усиливалась тем, что с ним сотрудничали многие рядовые граждане, по мере того, как атмосфера Третьего Рейха становилась все более гнетущей. Нередко граждане вступали в ряды системы для собственной личной выгоды. И с особой тщательностью следили за духовенством. Агенты Гестапо и информаторы делали заметки о каждой воскресной проповеди.

Немецкая практика общественного контроля утратила к тому времени всякую меру. И стало весьма удобным обращать его против всякого верующего, кто был хоть сколько-нибудь в подозрении о нелояльности режиму по политическим вопросам. Члены общины, стремившиеся придерживаться традиций, как своих личных, так и церковных, подвергались запугиванию, и им часто приходилось расплачиваться за свое неповиновение режиму. К примеру, около трети католических священников Германии подверглись в том или ином виде преследованиям за этот период.

Реакция Католической Церкви была разнородной, поскольку были и случаи местного сопротивления. Патеры действительно произносили резкие проповеди, а католические миряне и клир, особенно в сельских областях, противились вторжению нацистов в жизнь их общин.

Наряду с тем, историки выдвигают и менее привлекательные мотивы того, что миряне и клир Католической Церкви существенно не противодействовали нацистам и проявили упадок целостности духа.

О горячей поре 1933 года, после того, как Гитлер был назначен канцлером, имеются свидетельства ошеломляющие. Согласно им, очень значительная часть католиков воодушевилась в ожидании усиления антикоммунистической политики и от перспективы удовлетворения своих надежд на национальное обновление и возрождение, что обещала пропаганда нацистов. Эйфория первых месяцев нацистского правления не знала ничего подобного со времени схожего энтузиазма в 1914 г., в начале Первой мировой войны.

К 1935 г. пелена спала с глаз епископов и других церковных руководителей. Однако их противоборство тоталитарным устремлениям нацистов носило характер двойственный. Дело в том, что католики, составлявшие 30% населения Германии, со времен «борьбы за культуру» 1870-х годов, когда государство пошло по пути ограничения прерогатив Католической Церкви, опасались, что всякую оппозицию властям с их стороны могут заклеймить как антипатриотическую. В богословии, а также в отношении вопросов жизни общества, католики проявляли несогласие с политическими проектами нацистов. Однако в то же время они лихорадочно приветствовали намерения нацистской внешней политики, а равно и искоренение так называемого еврейского влияния в немецкой политической, экономической и культурной жизни.

Ватикан заключил Конкордат (договор) с Германией в 1933 г. Это означало, что католичество скомпрометировало свою нравственную позицию по многим вопросам, например, по проблеме стерилизации, и даже эвтаназии. Что до евреев, то Церковь защищала только тех из них, которые перешли в католическую веру. Никто из церковных властей не защищал евреев как евреев, прежде всего по причине религиозного антисемитизма. У него была двухтысячелетняя история, и в XIX-XX веках он стал оружием против политического, социального и экономического «модернизма». Католики защищали свою Церковь как учреждение, но не защищали жертв режима. Исключением было весьма абстрактное и благочестивое заявление папы Пия XII.

В известном смысле Католическая Церковь в эти годы столкнулась с трудностями, которые еще ожидали Европу в целом. Все христианские Церкви были охвачены чередой серьезных потрясений, и в организации, и в духовной жизни. Они подействовали глубоко на их авторитет и влияние.

В XX веке все больше мужчин и женщин выходили из опеки церковных учреждений и отвергают авторитет вероучительных догм. Люди переставали следовать церковным увещеваниям, в которых настораживает степень несовпадения желаемого с действительным. Теперь больше полагают, что для нравственного руководства личности можно находить чисто секулярные и субъективные основания, и не обращать внимания на апелляции к истории или призывы общины.

В то же время современное государство, не желая ссылаться на трансцендентные ценности, выдвигает свои собственные притязания на превосходство. Как отмечал Ричард Рубенштейн:

«При крахе любых заслуживающих доверия религиозных и моральных ограничений на деятельность государства, и при неизбежной потере личностного ориентира в отношениях между властью и гражданами, суверенитет государства может достичь таких предельных величин, при которых его невозможно будет гласно оспорить».

История XX века была свидетелем роста по экспоненте технологии все возрастающей бюрократизации государственной машины контроля. С ее помощью, в невиданной ранее степени, оказалось возможным манипулировать населением для ожидаемой пользы господствующей политической группы. И одновременно этим силам содействовала разъедающая язва отказа от трансцендентного нравственного порядка и гуманистических идеалов.

2

Рассмотрим контекст католического богословия. Выдающиеся богословы, Карл Адам, Йозеф Лорц и Михаэль Шомаус сочли возможным опубликовать в 1933 г. статьи, убеждающие в необходимости установления положительных отношений между католичеством и национал-социализмом. В этих статьях они призывали католиков принять элементы идеологии нового режима. Были в них и попытки развеять мысленные недомолвки и угрызения совести, которые могли вызвать тревогу у верующих католиков. Также они питали надежду на смягчение политического радикализма власти путем принятия некоторых особенностей нацистской картины мира. В унисон с другими католиками, они чувствовали себя благополучно при поддержке лозунга о «нации», пусть и не во всех политических его конкретизациях, связанных с государством. Испытывая отвращение к демократии, католические богословы и церковные пастыри чувствовали себя больше как дома в гитлеровском государстве – по крайней мере, поначалу, – чем в Веймарской республике. Соответственно, надежда некоторых богословов состояла в том, что выражая поддержку нацистскому государству, католики подтвердили бы, что и в нем они могут оставаться добрыми немцами.

Подобные политические ожидания исходили из тяги к национальным истокам. Оно придало импульс их богословской рефлексии. Эти немецкие богословы полагали, что обладавшая популярностью власть нацистского движения с его «романтическим» и органицистским мировоззрением реализует упования патриотического и духовного чувства католиков.

Когда они отзывались о нацистском движении с похвалой, признавая, что у него есть связь с идеей государства и органичной немецкой политической традицией, то тем выражали надежду, что им удастся связать свою веру и новую политическую жизнь. Когда они принимали органицистскую религиозную модель романтического расизма, то делали это, предполагая, что можно соединить «кровь», то есть природу, и дух так, как это имеет место в их собственном вероучении, которое поддерживает связь между природным и сверхъестественным. Когда они говорили о национализме, то в то же время входили в противоречие с доктриной римской, т. е. ватиканской, супрематии над национальными Церквями.

Католическая богословская традиция, учившая о природном и сверхприродном соединении, казалось, обеспечивала возможность переосмысления положений нацизма в рамках католического богословия. Эта богословская парадигма рассматривала благодать как то, что снисходит на людей посредством природных факторов, как пример, государства, и превозносила желанную связь Церкви и государства. И это представлялось вполне созвучным с мировоззренческими скрепами нацизма.

Нужно в таком случае спросить: как отразится на ценности богословия то, что оказалось возможным столь очевидно злоупотреблять его основными принципами, что это облегчило подгонку католической доктрины к тоталитарной идеологии нацистского государства? И можно ли было избежать такого злоупотребления богословием?

3

Если богословы ищут возможность высказать свое мнение по политическим вопросам, то не приходится удивляться, что они применяют богословские термины и парадигмы. Это нормативная практика для того, чтобы построить цепь своих доводов в законченном виде. Вот как он видится для немецких богословов: от осознания соответствия общих интересов Церкви и государства к признанию единства между Церковью и государством в Рейхе, основанного на тайне ипостасного соединения, на слиянии слова и материального элемента в таинствах. Тогда практически любое соединение Церкви и государства могло быть признано возможным и казаться частью раскрытия Божьего замысла.

Сложно решить что было изначально, богословская посылка или историческая действительность, в случае богословия, допускающего такую адаптацию. Сам ли выбор богословской схемы ответственен за окончательный итог, или желание добиться приемлемого политического и богословского единства в конечном счете повлияло на выбор схемы? Этим ведущим богословам необходимо было доказать, что их знаки лояльности национализму совместимы с их религиозными идеалами. Вот, им казалось, наконец пришла власть, которая воплотит в жизнь антилиберальные и антидемократические представления, которые находили поддержку Церкви со времен Французской революции.

Подобные адаптативные прозрения были оформлены в дисциплинарных рамках богословия, и это помогло приспособиться к нацизму в предрассчитанной политической целесообразности. Католики, как могло показаться, были настроены дать убедительное свидетельство, что и они, подобно своим протестантским современникам, были националистами. Они приспособили христианское вероучение к обстоятельствам политики и дали для нас иллюстрацию того, как исторические богословские концепции оказались обречены на провал при встрече с современными политическими идеологиями. Дело в том, что их никак было не встроить в опыт предметной политической критики, и уж особенно такой, которая делала бы акцент на политических альтернативах.

Именно потому, что богословие оперирует с онтологическими ценностями, оно может стать опасным предприятием. Очень легко богословам ошибиться, когда они теряют из представления, что значит подлинный критический подход. Природу, как она осмыслена в католической традиции, безусловно не следует отождествлять с «кровью» и «расой», попытки чего производили некоторые богословы в первые годы Третьего Рейха.
Но были и богословы-католики, которые стали прозревать опасность такой приспособленческой позиции.

4

Энгельберт Кребс, Романо Гвардини и Карл Ранер выдвинули богословские идеи, оппонировавшие нацизму. <…> Я вкратце изложу взгляды Кребса, поскольку он подверг критике как свою Церковь, так и Третий Рейх.

Кребс развивал тему любви к ближнему, которая составляет смысл церковной проповеди о наступлении Царства Божия. В главном, согласно его рассуждению, Церковь выступает за благополучие всех людей и является также глашатаем истины. Он делал упор на образе Церкви служащей в Веймарский период (1918-1933), и сам лично поддерживал борьбу рабочих, женщин и евреев за уважение в публичном пространстве и такие учреждения, посредством которых они могли бы добиваться осуществления своих надежд в немецком обществе. Он делал упор на образе Церкви как проекте [согласия и терпимости] в период власти Гитлера, когда говорил от имени своих еврейских коллег, критиковал вмешательство режима в жизнь Церкви и проповедовал любовь к врагам. Политические взгляды и богословие Кребса происходили из убеждения о том, что задача Церкви состоит в распространении власти Бога в мире.

То, что он писал после 1933 г., заставляет предположить, что он относится с уважением к модернизму и уповал на то, что Церковь станет более расположенной к современному миру. Кребс оказался в том русле католичества, итогом деятельности которого стало заявление Второго Ватиканского собора о Церкви и современном мире (Gaudium et spes, «Радость и надежда», 1965).

Изучение богословских и политических воззрений Кребса может дать нам ключ к пониманию политических представлений католических богословов под властью Гитлера. Взгляды немецких богословов на Третий Рейх могли стать практическим примером их понятия об отношении Церкви и Царства Божия. Чем больше богословы отождествляли Церковь с Царством Божьим, тем больше они стремились подчеркнуть, что Церковь должна сохранять любой ценой свое существование. И первым пунктом ответственности должны быть защита ее членов, таинства и учреждения. Поэтому богословы, которые рассматривали Церковь как воплощение Царства Божия, возможно, думали, что подписание Ватиканом Конкордата в 1933 г. было шагом ответственным, направленным на самосохранение, что одновременно помогло поддержать нацию. Наоборот, чем больше богослов делал различие между Церковью и Царством Божьим, тем больше он стремился сделать акцент на том, что первый долг Церкви – воплощение трансцендентной реальности истины, справедливости и любви.

Богословы, подобные Кребсу, мерили ценности и действия вождя нацистов по представлению о Божьем творении. Откровенный и положительный взгляд на иудаизм Кребса выдается на фоне скрытого религиозного антисемитизма, который разделяло большинство немецких католиков. Он придерживался той точки зрения, что христиане должны уважать иудаизм как дом, в котором они родились. Евреев же следует почитать как тех, кто хранит учение Бога. Между двумя вероучениями существует родство. По мнению Кребса и его младшего современника Карла Ранера, богословию, чтобы сохранять свое значение, следовало осознавать свою историческую почву и быть открытым миру, в котором оно живет.

5

Христианские богословы, особенно после Французской революции, искали пути к тому, чтобы сохранить значимость своих рассуждений и веры. Католики в Третьем Рейхе, соответственно, составляют часть текущего процесса, который разъедает христианство уже более двух веков. Исторически сложившиеся богословские умозрения, которые опирались на аксиоматически значимые богословские и философские принципы и учения, оказались недееспособны в условиях противостояния мобилизирующей политической силе Гитлера. Взгляды таких богословов как Кребс и Ранер, утверждавших, что богословие должно поддерживать контакт с реальным миром, оказались более действенными для поднятия традиции веры к противоборству нацизму, в котором глубочайшим образом укоренилась ненависть и нетерпимость к другим. Богословие же, чувствительное к содержанию истории, оказалось питательным истоком для уважения и принятия несхожести.

Даже в темные дни гитлеровского Рейха ощущался импульс движения к Второму Ватиканскому Собору.


Источник: Доклад на дискуссии при заседании секции «Контекст Бонхёффера: Ответ Церкви нацизму» во время конференции «Дитрих Бонхёффер для нашего времени: перспективы для евреев и христиан», соучредителями которой выступили Центр изучения христианско-еврейских проблем при Бостонском колледже, Музей памяти Холокоста США, Еврейский колледж и богословская школа Эндовер-Ньютон, 17 сентября 2006 г.

comments powered by HyperComments