Пьер Абеляр: лекция Светланы Неретиной

Рубрика: Классика, Лекции

В нашем рассмотрении истории философии продвигаемся от древности через средневековье к нашему времени. Светлана Сергеевна Неретина, доктор философских наук, профессор.

Первая ассоциация с именем «Пьер Абеляр» — это «Абеляр и Элоиза» и знаменитые письма, которые то ли они друг другу писали, то ли он сам писал от имени обоих.

Светлана Неретина: Эта история — не мистификация, она действительно история. Стилистика писем — разная, совершенно разные подходы ко всему. Хотя он был очень к себе внимателен, мягко скажем, но когда он пишет «ты — мой Бог» — такие вещи он бы не стал писать себе, он был в этом смысле аккуратен. Но Абеляр — это, конечно, фигура парадоксальная и фантастическая, потому что многие его идеи использовались потом и Фомой Аквинским, и кем только не использовались — без упоминания имени, поскольку он был признан еретиком. Это очень важная вещь. И с ним связаны многие идеи философии, которые потом стали очень актуальными для Реформации. Особенно для Реформации: в Германии были популярны Августин и Абеляр.

С Абеляром связаны многие идеи философии, которые потом стали очень актуальными для Реформации

Напомним, что это конец 11 — первая половина 12 века.

Даже точнее: 1079 год. Он родился в Бретани, это захолустье, место с суровыми скалами. И это один из немногих людей, во всяком случае, о которых известно, который отказался от права майората: он родился в рыцарской семье. В семье, с вниманием относящейся к образованию. Там не было особенно образованных людей, но и отец, и мать внимательно к этому относились. Но он отказался от права майората, оставил всё сестрам. Причем, судя по всему, семья была достаточно дружная, потому что последовавшие события уже с самим Абеляром об этом свидетельствуют. Когда у них с Элоизой родился ребенок, то она поехала именно к его сестрам и первое время жила там, пока Абеляр снова ее не пригласил в Париж, пока утрясалась вся их история.

Он, в отличие, скажем, от Ансельма Кентерберийского, шел не с юга на север в поисках школы, а с севера на юг. Такой был вагант, школяр, который пока дошел до Парижа, останавливался в огромном количестве мест: учился в Труа, учился у Терри Шартрского в Шартре. Судя по всему, математика у него не пошла: это была не его стезя, не его призвание.

И когда он пришел в Париж, стал учиться диалектике у Гильома из Шампо, который был очень почитаемым учителем. Называют его, конечно, реалистом, но для того времени такие названия еще не были в ходу, они появились позднее, значительно позднее. И он придерживался того взгляда, что, конечно, общее имя возникает до всякой вещи. И вот Абеляр-то, собственно, споткнул (без «ся») все странности, потому что он говорит: «Я не знаю, что это такое!» То есть мы должны иметь перед собой эту вещь с именем. Это имя — принадлежность этой самой персоны, этой вещи. То есть общее имя всегда выступает как вещь.

Значит, вещь первичнее.

Дело не в этом. То, что без имени, мы вообще не знаем, что это такое. Но если мы не знаем, но уже видим вещь — мы начинаем вольно или невольно ее каким-то образом обозначать. Вот увидели дырку от бублика — и начинаем говорить: «Вот дырка, вокруг нее тесто». Собор Парижской Богоматери, который неизвестно, кто строил — построил «тот, кто его построил». То есть мы вольно или невольно даем этой вещи имя. Она всегда уже существует с именем.

Одно из того, что он сделал четко – он разделил reales и conceptuales

Вот, собственно, одно из того, что он сделал четко – он разделил reales и conceptuales. Он вывел термин «концепт», очень существенный, очень важный, существующий до настоящего времени. У многих философов это переводится просто как «схватывание», хотя, если перевести «схватывание» на латынь — это и будет «conceptus». Оно очень часто абсолютно неправильно переводится как «понятие». Но тенденция в философии такая же, как и в других сферах жизни: привычка называть это так-то остается. У Канта, например, есть «Konzept», «Notion» и «Begriff» — и все три переводятся одинаково как «понятие». Это совершенно неверно. Дело в том, что схватывание — это первоначальный бросок мысли, еще до понятия мы не дошли и неизвестно, что мы выведем, станет ли это понятием или нет. Это зацепка для мышления, «цепляние мышлением».

То есть нечто интуитивное в некотором смысле.

Может быть и так. Но интуиция неотъемлема от мышления. И более того, этот «бросок мысли» совершенно неотъемлем от другого понятия, которое тоже теоретически разрабатывает именно Абеляр — это понятие «интенции». Это то, что уже предчувствовал как великое понятие Августин и Абеляр его именно теоретизирует.

«Intentio» как устремление, намерение.

Но главное даже не столько в этом: это концентрация всей мыслительной деятельности. В момент, когда я пробую разрешить какую-то проблему, я нахожусь в абсолютной концентрации внимания, которое эту проблему видит перед собой. Поэтому Concept без Intentio невозможен.

А он писал на латыни?

Конечно. Поэтому называть его надо все-таки «Петр». «Пьер» мы оставим французам: они имеют на это право, потому что они наследники. Но в принципе человека можно называть народным именем после того, как была переведена Библия на национальные языки, то есть тогда, когда этот язык сформировался. В этот же момент все писалось на латыни. Он был «Petrus Abailardus», он себя сравнивал со скалой, с Петром и был крайне огорчен, когда его признали еретиком и при этом называли «вторым Аристотелем», на что он говорил: «Я не второй Аристотель! Я скала, о которую разбиваются очень многие люди, с которыми мне приходится сталкиваться».

«Концепт», это «схватывание» идет от идеи боговоплощения — воплощения чего-то бестелесного в телесность

И поэтому «концепт», это «схватывание» идет от идеи боговоплощения — воплощения чего-то бестелесного в телесность. Поэтому иконы есть «Christus conceptus»: «зачатый Христос». Одно из первых значений «conceptus» — это «зачатие». И это уже пошло как философский термин. Термином «концепт» пользуется и Фома Аквинский, и Иоанн Дунс Скот, и Уильям Оккам, и так далее. Но начал теоретическую разработку этого понятия именно Абеляр.

Термин «понятие» не участвует в диалоге, существует объективно и независимо от твоего восприятия. Концепт возможен только в диалоге, только когда есть слушающий и говорящий. Термин «conceptus» почти равнозначен термину «произведение»: в этот момент я произвожу свое знание об этой вещи. Причем, более того, — боги свидетели — я говорю абсолютную правду и на наивысшем подъеме этого самого интенционального напряжения. И в этот момент у вас все — прошлое, настоящее и будущее — втянуто в это произведение. Дальше — как пойдет.

Не умолкнет душа слушателя, пока не остановится язык говорящего

Но вот эта ситуация диалога, когда он говорил: «Не умолкнет душа слушателя, пока не остановится язык говорящего» — то есть я должен быть полностью выголошен для того, чтобы высказать свое мнение об этом деле.

Сама идея этого концепирования и тогда была тяжелой, разворошила эту школу: Гильом из Шампо ушел в Сен-Викторский монастырь, восстановил его и там свою школу устроил. Во всяком случае, он нервно заболел: он приехал заново в Бретань и оттуда заново возвращался — то есть он сжигал себя на этой работе.

Это был, конечно, первый интеллектуал, человек, который зарабатывает деньги, ему уже достаточно много лет. И вот в этот момент он встречается с Элоизой. Конечно, когда его признали еретиком, все это было забыто. И его «Историю моих бедствий», первое утешительное «Послание к другу» открывает Петрарка и пишет на полях: «Нежно и томительно». Он его втаскивает в Возрождение. Ощущение такое, что сама эта любовная история для Возрождения оказалась очень важной.

Но Петрарка поэт. И хорошо, что благодаря ему для нас…

Абеляр-то тоже поэт. Во-первых, сохранились церковные стихи, другие не сохранились. Элоиза же ему пишет: «Ты же поставил мое имя на уста всей Франции». То есть стихи, посвященные ей, распевает вся Франция. Она его благодарит за это. Да она и сама стала философом. Когда Абеляр довольно резко прекратил их переписку, они начали вести переписку чисто философскую, она у них называется «Problemata»: она ставила вопросы и он на них отвечал. Он был нанят Фульбертом, который был каноником, учителем Элоизы. Абеляр тоже был каноником и не должен был жениться. Просто к этому времени, к 12 веку уже все об этом забыли. Термин «каноник» стал почти синонимом термина «интеллектуал». Зарабатывал на жизнь работой собственной головы.

Элоиза не хотела выходить замуж за Абеляра, чтобы в незапятнанности сохранить его философское имя

И вот они влюбились друг в друга, причем, влюбились настолько, что у них родился сын, которого назвали Астролябий. Отправили его вместе с Элоизой к сестрам, которые, судя по всему, приняли очень хорошо. Да и законодательство того времени вовсе не запрещало такого рода отношений. Но конечно, дядя-каноник воспротивился и решил добиться того, чтобы они женились. Так препятствием к браку был не Абеляр, а сама Элоиза. Она не хотела выходить за него замуж для того, чтобы в незапятнанности сохранить его философское имя. Потому что тогда считалось, что человек женатый не может быть хорошим философом. Она ему писала: «Ты философ, ты не можешь…»

…Растрачивать свою жизнь и ум на домашний быт.

Именно такими словами и писала! И в результате все-таки этот каноник добился своего, Элоиза вышла за него замуж. Но у них было условие, что брак будет тайным. И конечно, Фульберт всем это разболтал. И для Абеляра это был момент крайнего напряжения всех сил: интеллектуальных, физических, душевных, любовных, каких угодно. Он решил Элоизу поместить в монастырь Аржантейль «без покрывала»: не в качестве монахини, а послушницы. Дядя решил, что он ее отправил на постриг и нанял слуг, чтобы его оскопить. Фульберт решил, что Абеляр таким образом избавился от Элоизы. Чего, конечно, и в помине не было. Ни он, ни она не готовили себя в монахи.

С Абеляра началось разделение философии и теологии

Почему история имела такой резонанс: это был светский учитель. С него пошла эта улица Школ с холма Святой Женевьевы. И он открывал всюду именно светские школы. Он же не остался в монастыре. Почему все силы у него были на пределе? Потому что в это время он ездил по разным городам, в 34 года поехал к Ансельму Ланскому в город Лан. Там случилась вообще одна из величайших вещей: философия отделилась от теологии. Сидел он там сидел, толковали они там толковали, скучно ему там, видимо, было. Но он однажды предложил: «Вот вы так долго рассуждаете, а давайте-ка я возьму самое темное пророчество Иезекииля и вам расскажу тут же рациональным образом, что там имелось в виду». Тут же это все подхватили, сказали «давай-давай!» — в надежде его унизить. А он им рассказал так, что у него прибавилось слушателей и возможностей все это рассказывать. Почему собор-то начал собираться для того, чтобы его обвинить? Он написал «Введение в христианскую теологию». Слово начало с тех пор быть выражением дисциплины. Это все называлось «философия». Теперь, после Абеляра, было две разные дисциплины, он был основателем этого. С него это началось: разделение философии и теологии.

Его там обвиняли во всех смертных грехах на соборе. Но на самом деле его осудили за то, что он — это был парадокс абсолютный! — не имел лицензии на право преподавать теологию! Какая лицензия могла быть, если такой дисциплины не было? Были вероисповедальные дисциплины в общей философии.

Что сам придумал — от того и пострадал.

От того и пострадал, да.

Но это, во-первых, были не Вселенские соборы, а Поместные: они имели огромное значение для Абеляра и для его репутации, но это не арианская или пелагианская ересь. Но что было, когда в Суассоне в 1120 году собрался этот собор, какая была популярность! На собор приехали король со свитой, граф Шампанский и так далее. То есть собрался весь французский цвет. Для чего? Слушать диспут Абеляра!

Что делает Абеляр, когда услышал все, в чем его обвиняют? Якобы он там про Троицу не так говорит и Святой дух сравнивает с мировым духом Платона… Он пришел в ужас от этого! И он ушел с диспута. Все остальные просто почувствовали себя оскорбленными. После этого ведь родилось много легенд. Якобы король ему запретил преподавать на земле, так он сел в лодку и стал преподавать с лодки. Тогда тот запрещает и с лодки. Он сел на дерево и стал преподавать с дерева. То есть сами по себе эти легенды свидетельствуют о той истовости, с которой Абеляр занимался именно преподаванием. Совершенно невозможно представить, что он становится монахом и делает монахиней Элоизу. Это какие-то темные пути, которые возникают в голове людей, которые плохо понимают своего соседа. Вот Фульберт не понимал такие вещи.

Это было первое его осуждение. Он трижды переписывал «Диалектику». Ведь это же человек, который одновременно писал несколько книг!

Что он сделал еще в этом Лане, помимо того, что выделил теологию из философии? Он пишет книгу «Этика, или познай самого себя». В то время этика не была дисциплиной: это была первая этика в Средние века! Этика входила в состав вероисповедной проблемы.

А в понятие этики Абеляр вкладывал то же самое, что мы сегодня?

Смысл-то, конечно, тот: «как себя вести». И после Абеляра это уже стал курс этики. Он как раз там и разрабатывал это понятие интенции. Причем, сейчас нам читать это необыкновенно и даже иногда смешно. Судя по всему, в этой школе занимались этикой очень много и интересно. Потому что примеры, которые приводит он и, скажем, Манегольд Лаутенбахский — они абсолютно одинаковы. Весь вопрос в том, как ты повернешь эту проблему. Можно сказать, что это такая судьба, Бог дал такое испытание… А он это поворачивал именно с точки зрения интенции. Например двое вешают одного и того же человека, но один его вешает, потому что исполняет решение судьи, а второй — потому что он его ненавидит. И вот второй вопрос, который внутри этики поставил Абеляр — и это вылезло наружу — это проблема естественного и позитивного права. То, что было давно забыто со времен Римской империи. Естественное право — это любовь к родине, к родителям, это вообще любовь. То, что делает человека свободным на совершение каких-то поступков. А позитивное право — это положенное, которое дается человеку через некоторый консенсус: через законы, через какие-то установления, ордонансы королевские и феодальные. Здесь как раз проблема интенции встала со всей силой, потому что реально кто из этих двух был прав? Оба выполняли решение суда. Но перед Божественным судом один невиновен, а второй — виновен, потому что у него интенция была — убить этого человека. А уж как убить — это второй вопрос. Вот эту проблему интенции он решал через этику.

Человек ведет с Богом неизреченную беседу. Ведет её лично, поэтому никакой священник в данном случае не нужен

Дальше что он сделал в этой самой этике: что человек ведет с Богом неизреченную беседу. Ведет её лично, поэтому никакой священник в данном случае не нужен. Поэтому Реформация взяла его как одного из интеллектуальных вождей своих. И это было заявлено достаточно жестко и твердо, что тоже было в числе обсуждаемых на соборе вещей — и осуждаемых.

Третье, что он сделал. Он, например, говорит, что есть у каждого народа свои законы и своя традиция, своя история. Поэтому, если люди выполняют какое-нибудь действие не по христианскому закону, если они его не знают — они невиновны в совершении этого действия! Это одна из вещей, которая вызвала бурю эмоций. Понятно, потому что таким образом оправдывались палачи: они жили по своим законам, он для них был никто, шарлатан.

Эта этика дальше какого-то короткого времени не пошла, она возродилась через огромное количество лет уже в другое время. Это был вызов вообще всему времени.

Откуда в нем это? И гуманизм, и оправдание…

Во-первых, 12 век назывался Возрождением, таким вторым. Название искусственное, это совершенно ясно. Но дело не в этом, а в том самом понятии «интенция». Он понимал, что эта интенция очень тесно связана с самой человеческой экзистенцией: ты должен в этом участвовать не просто умом, а включать абсолютно весь свой человеческий потенциал. Поэтому это должен был быть человек, который вызывал бурю эмоций, в том числе отрицательных. И чаще всего — отрицательных.

Отсюда в некоторых книгах можно обнаружить слова об Абеляре, касающиеся того, что он в жизни был довольно неприятным, высокомерным человеком?

А кто это знает? Но так, между прочим, считал Арон Яковлевич Гуревич. Но не исключено, что когда он говорил, что его пытаются даже убить, всё исходило из этого жуткого внутреннего напряжения, в котором он жил. 12 век — это не 2 век, это не Ориген, который считал, что он сам себя оскопил и тем стал «невестой Бога». К 12 веку это уже считалось чем-то совершенно неприличным. Люди уже знали Восток, что такое евнухи на Востоке.

Смерть лучше с точки зрения чести?

Он никогда об этом не рассуждал. Он говорил только о том, что это стыд. Он написал «Диалог между иудеем, философом и христианином», где он как раз эти понятия и начал разрабатывать, теоретизировать. Ясно, что его лично это очень коснулось.

Абеляр впервые начал разрабатывать теоретически понятие греха

Кстати говоря, он впервые начал разрабатывать теоретически понятие греха. Хотя казалось бы, было экзистенциальное понятие «я совершаю что-то неверное». А вот теоретически его разрабатывать — что такое преступление, выход за пределы дозволенного, связь со свободой — взялся именно Абеляр в этом самом «Диалоге между иудеем, философом и христианином» и в «Этике».

До нас много вообще дошло его работ? Все подлинные?

Достаточно много. И авторство сомнений не вызывает.

После истории с оскоплением, которая вызвала… Весь Париж сбежался! Правда, Париж, видимо, был маленький. Ведь география изменилась, тогда на латыни названия городов звучали совсем иначе: Париж тогда назывался «Паризия».

Абеляр не ожидал, что это с ним случится — это факт. И здесь вопрос очень любопытный: ведь эти слуги долго ему служили. И какие отношения были у них с Абеляром, если они согласились принять деньги, чтобы его оскопить?

Это такой поцелуй Иуды.

Совершенно верно. Слуг поймал и растерзал народ, Фульберта выслали из Парижа. А Абеляра — какая была слава! — пригласили стать аббатом Сен-Дени, королевского аббатства, где упокоились все короли. Но он начал там читать какие-то книжки и выкопал, что мощи, которые там были, принадлежат не святому Дионисию Афинскому, а святому Дионисию Парижскому, что было чревато тем, что аббатство может потерять эти королевские милости. А там монахами были не обязательно люди, которые сильно исповедовали эту веру в качестве монахов: жены, дети… И эти люди сразу представили, что будет, если аббатство лишится вот этих королевских милостей. А деньги там сыпались рекой. И они, как пишет Абеляр, хотели его убить, и он убежал.

Незадолго до его рождения произошел раскол церквей — а он-то был истинно верующий и был против этого раскола

И дальше он побежал в другое аббатство Святого Медарда, и там тоже чего-то натворил, и оттуда его тоже услали. Кончилось это тем, что был собор, где его могли настигнуть, но ему дал прибежище граф Шампанский, Тибо, и выделил кусок земли, где он строит часовню под названием Параклет. Это очень существенная вещь, потому что незадолго до его рождения произошел раскол церквей — а он-то был истинно верующий и был против этого раскола. И он называет как бы в пику этому расколу часовню Параклетом в честь третьего лица Троицы, что не было принято в западной церкви. И против него снова начинаются какие-то козни.

К нему в это время начали стекаться тысячи учеников. Он был логик и занимался тем, что сейчас называется «металогика», то есть когда вы из логики убираете все эмпирические элементы и оставляете только то, что может быть абсолютно логическим. Вот он пишет «Sic et Non» — «Да и нет», которая построена в основном на примерах. Вот мы говорим «Христос» — вот наше выделение, а дальше пишем: это лев, это теленок, это агнец и так далее. Вот мы должны всю эту импирию убрать для того, чтобы понять, что такое Христос как абсолютно безгрешный человек, который в тоже время обладает огромной силой. Это совершенно потрясающая вещь была.

Это опять отделение слова от вещи.

Конечно. Или наоборот, признание вещи самым что ни на есть тем самым словом, которое уже не требует никакого комментария, когда слово — это и есть сама вещь. Так работала его логика. И конечно, туда слетелись все на свете.

Относительно писем. Была точка зрения, что он единственный был автор. Среди прочих, есть рассуждения, что Абеляр выдвигал мысль, что Бог может быть полностью познан разумно. Это мистификация?

Конечно, нет! И сейчас мы не можем даже говорить, даже просто принимая имя Бог, о полном его познании. Как вообще любую вещь. Любая вещь не может быть познана.

Но мы приближаемся к не менее драматичному периоду его жизни, когда отобрали аббатство Сен-Дени, тогда Аржантель тоже поместили в «общий котел» и Элоизу выставили из аббатства. Вот тогда-то и начинается переписка. Это, кстати говоря, факт, который подтверждает, что переписка подлинная: она пишет Абеляру, что ее вместе с сестрами выставляют из аббатства и Абеляр без обиняков отдает ей Параклет. Она туда приезжает с сестрами, он уезжает, бежит на холм Святой Женевьевы и снова там образует школу, именно светскую школу. И после этого начинается переписка. Которая, кстати, привела ко второму собору, который был в 1140 году в Сансе и участником его был тогда уже не менее знаменитый деятель того времени — это Бернард Клервосский, аббат Клерво.

Он как-то делал инспекционную поездку, приехал к Элоизе, а у Элоизы как раз письмо от Абеляра, где она просила его разъяснить эту молитву «Отче наш, хлеб наш насущный дай нам». И Абеляр пишет «panis supersubstantialis», что на русский можно перевести и как «дай нам насущный хлеб», но еще лучше «сверхсущий хлеб». Практикой было писать «substantialis», и когда его через Элоизу спросили, почему «supersubstantialis», он отвечает, что он пользовался источником более ранним, чем тот, который говорил о «substantialis». Вот — первая загвоздка. Вторая — название церкви. Третья — это его очень интересное объяснение, что такое вообще три лица Троицы — через личное местоимение и через глагол «говорю». То есть первое лицо — это «я, который говорит». Второе — «ты, которому говорят». И третье лицо — «он, о ком говорят». То есть всюду это «loquor», то есть «logos» связывает все эти три лица. Это послужило вообще основанием того, что он их разделил и распределил по ступеням.

И созывается второй собор, на котором его тоже обвиняют во всех главных ересях, которые были. Посылают это на утверждение Папы, которые присуждает его к тому, чтобы его заточили в монастырскую тюрьму. Он идет к Папе за апелляцией, по дороге заболевает, попадает в Клюнийский монастырь, где проводит оставшееся время в чтении, молитве и преподавании. О нем очень хорошо отзывается Петр Венерабилис, пишет о нем необыкновенно, это буквально апология Абеляра после его смерти: он в этом монастыре умер. Петр Достопочтенный пишет Элоизе письмо о его смерти. Элоиза приезжает, забирает его тело и хоронит в Параклете. А возникает легенда, что когда она через 20 лет умерла, то ее положили в ту же могилу, раскрылись объятья Абеляра и он ее принял. Собственно, вот на этом вся история и кончается.

Это первая автобиография, не связанная ни с какой исповедью. Смысл автобиографии в том, что человек имеет право редактировать собственную жизнь

История совершенно поразительная. Во-первых, это первая автобиография, не связанная ни с какой исповедью. Смысл автобиографии в том, что человек имеет право редактировать собственную жизнь. В автобиографии, особенно, если он хочет утешить кого-то, он имеет право писать так, как он пишет. Поэтому все инсинуации, которые против Абеляра были направлены, как правило, пишут люди, которые охочи до чужой личной жизни, но не имеют собственного понимания этой самой жизни.

У меня сложилось такое впечатление от Абеляра, что это был человек, который крайне любил дискутировать, а также интуитивно, что во многом слава абеляровская, помимо его интеллектуальных заслуг, сложилась и дала ему такое имя мощное и серьезное еще и потому, что она, в том числе, основана и на скандалах.

Какая философия без скандалов? Вот этот термин «scandalum» — действительно один из самых существенных даже у него в текстах. В философском тексте «scandalum» не звучит как «скандал», а звучит как «крайняя точка напряжения».

Философ должен был выступать как некоторого рода судья, который возникает во время «кризиса»

Конечно, это человек в известном смысле скандальный, но только в бытовом значении этого слова: это человек, который все умел доводить до точки кипения, до суммы, до вершины, до того самого интенционального состояния, которое может разродиться какой-то новой проблемой. Поэтому для него и был так важен термин «интенция» и термин «концепт». И так важен был слушатель. Потому что концепт без слушателя был невозможен. Все писали диалоги между христианами и иудеями, он вводит фигуру философа. То есть для него философия была важнее всего остального. Философ должен был выступать как некоторого рода судья, который возникает во время «кризиса». Для него кризис как высшая точка был очень важен.

Это не возвращение к Платону?

Это возвращение не к Платону, а вообще к античности, которая начиналась вся с этого, когда люди беседовали под платаном или на крыльце дома. Он мог говорить где угодно. Единственное, где он не мог говорить — это где лгали. Он же сам бросил свою книгу в огонь, которая была признана еретической, его не принуждали. Вот эту «Теологию высшего блага». Прекрасно понимая, что бросает огромный труд, который никуда не пропадет: книга-то горит, а буквы летят. Вот эти старые слова все время его вели. Он прекрасно понимал, что это никуда не денется. И много изданий, много редакций: «Теология высшего блага», «Введение в божественную теологию», «Теология для наших товарищей» — то есть это первые слова книги. Единственное, «Этику» придержали совершенно железно.

И посмотрите, какая любопытная вещь произошла: буквально века не прошло, как начинается гон философии из теологического факультета и факультета свободных искусств в Париже. Не было этих двух дисциплин, как вдруг они возникли уже в университете, где примерно через полвека после Абеляра уже начинается гон философии. Как только она подняла голову — ее отрубили. Я имею в виду аверроистов, чей след пропал: «царица вдруг пропала, будто вовсе не бывало».

Абеляр вывел теологию из философии, но в результате теология побеждает и уничтожается философия, делаются попытки её принизить

Вот что он сделал: вывел теологию из философии, но в результате теология побеждает и уничтожается философия, делаются попытки её принизить. Его вклад в саму оппозицию теологии и философии чрезвычаен, огромен. И то, что он показывает, что теологию можно понимать как рациональную дисциплину — у него это и называлось именно «рациональной философией» — это очень важно.

Но кончается это именно тем, что когда он умер, сначала он был забыт полностью: в том смысле, что специально забывали, конечно. Какой он термин придумал, ко всему прочему, не только интенция и концепт: он придумал термин «hocest» — «этость». Который потом, немножко переиначив, использовал Иоанн Дунс Скот: «haecceitas» — «этовость», «это», но еще и «вот это», то есть показать. Который потом стал «дазайном» («dasein»).

Это человек, который прекрасно понимал суть человеческого бытия, без него ты ничего не сделаешь. Этот человек. Не просто вообще какой-то, а ЭТОТ человек. И в этом смысле он совершенно иначе понимал универсалию: это не просто какое-то общее имя. Он прекрасно понимал, что любое слово, которое мы сейчас говорим, включает в себя весь язык. Весь язык в этом нашем слове и в этом нашем предложении.

Через много лет уже, в 19 веке, некая графиня, прослышав о «Новой Элоизе» у Руссо, прослезилась — она решила, что это романтическая такая история — и прах Элоизы и Абеляра перевезли в Париж и они захоронены на кладбище Пер-Лашез.

Источник: Радио «Маяк»

comments powered by HyperComments